«Старик и море»:
поймать большую рыбу

В рамках Платоновского фестиваля состоялся показ спектакля Анатолия Васильева «Старик и море». Сомнамбулический перфоманс-читка - одна из самых громких постановок прошлого театрального сезона в России и один из самых ожидаемых спектаклей в программе Платоновфеста-2018. Предыдущий спектакль режиссера выходил в России 11 лет назад, после чего он эмигрировал во Францию из-за конфликта со столичными властями.


«Старик и море» - временное возвращение на Родину, дружеский оммаж, акция, приуроченная к 100-летию Юрия Любимова, старшего товарища Васильева. Спектакль щедро наполнен отсылками к любимовским спектаклям и судьбе самого Васильева. Работа со светом, лучи, выступающие в роли занавеса, - излюбленный прием самого Любимова.

На восьмом Платоновфесте зритель имел возможность увидеть как минимум две постановки, удивительно не похожие друг на друга и одинаково сложные для человека, далекого от современного театра. «Макбет. Кино» - гигантский аттракцион, шум и ярость творческих амбиций Юрия Бутусова - с одной стороны. Радикально минималистская постановка по Хемингуэю - с другой. Судите сами: в течение двух часов двадцати минут Алла Демидова, срываясь на хрип, эмоционально читает повесть Хемингуэя на фоне периодически поднимающихся бирюзовых парусных полотен. Временами читка напоминает Наталью Медведеву, надрывно поющую о своей юности, войне, любви и грязных закоулках Москвы 90-х, временами - Высоцкого, с чьим именем неразрывно связан Театр на Таганке.


В первую очередь читка Аллы Демидовой - это попытка прорыва сквозь шум информационного моря, попытка донести до зрителя какие-то истины, которые легко прошляпить за шумом собственных мыслей и работающего телевизора. В то же время остается хемингуэевский смысловой пласт «моря как поля неравной битвы человека с судьбой, роком». На месте рыбака легко оказывается художник, поэт, режиссер. Как описано у Дэвида Линча в книге «Поймать большую рыбу», он извлекает из морских глубин, из мирового эфира свою большую рыбу, то есть озарение, инсайт, затем облекает его в слова, образы, звуки, краски и представляет на суд почтенной публики. Само расстояние между идеей и воплощением невозможно измерить ни в каких рациональных единицах. На этом пути - «тонны словесной руды», сложившиеся в огромный опыт, барьеры в виде непонимания со стороны публики, критики, властей, разногласия между участниками труппы.

В свою энергетику читки, как в топку, Демидова вкладывает все отчаяние, память о десятилетиях, отданных Театру на Таганке, о непростых отношениях с самим Любимовым, конфликт Васильева с властью.


Сам спектакль начинается как традиционная читка - привычный для актрисы формат. Стул и перпендикулярно стоящий столик. Сидя за ними, она и проведет все время, вплоть до эпилога, когда встанет и по-брехтовски (следуя принципу остранения, нарочитого указания на искусственность действа) попросит у технического работника микрофон - так же хрипло, как старик Сантьяго, герой повести Хемингуэя, просит воды, едва ступив на сушу.

Поза актрисы в течение спектакля меняется незначительно, на голове в какой-то момент появляется черный цилиндр, на столе - стакан пива. Статичность чтицы при подвижности декораций - один из сюрпризов для зрителя. Бирюзовые задники из парусной ткани поднимаются один за другим, меняется освещение. Затем выплывает эллиптической формы кусок ткани чуть погрубее, по форме напоминающий рыбу.


Привыкнув к монотонности, зритель вздрагивает от внезапной паузы в чтении и от выхода на сцену «льва», будто выдернутого из какого-то традиционного китайского представления. На показе 15 июня он вызвал заметное оживление среди зрителей и даже смех. Воспринятый как аттракцион, он будто бы разбавил радикальный минимализм васильевской работы. Но самое интересное было впереди. Охота на акул, чьи плавники имитируются с помощью лопастей, спрятанных под ткань на сцене. Море, волнующееся и раз, и два, и двадцать два раза, бурно рассыпающееся мириадой брызг бенгальских огней. Фонтан искр, удушливый запах. Удилище в виде подъемного крана, управляемого с помощью мускульной силы.


В спектакле Васильева бросается в глаза борьба техники со стихией, противостояние аттракциона и мерной читки. Понятно, что это только одна из интерпретаций, в любом случае налицо семимильный отход от традиционного игрового театра, где все действие отдается на откуп человеку, актеру, его сценическому движению, мимике, пластике, поставленному голосу. Справедливости ради, во время оваций все-таки выясняется, что за техникой стоят люди - когда принимать благодарность от публики вместе с Демидовой выходит труппа человек в пятнадцать.


Тут стоит немного проследить творческую эволюцию Васильева. В 70-е годы он разрабатывал бытовой психологический театр, затем занялся игровым театром, после него обратил взор в сторону мистерий, околорелигиозных перфомансов. В «Школе драматического искусства» у Васильева традиционно делалась ставка не на конечный продукт, а на творческие поиски. Невозможно не заметить, что это вообще тенденция современного театра - отход от потребительской составляющей, от так называемой клиентоориентированности, от знака равенства между словами «спектакль» и «продукт». «Отход „от чего“ - понятно, а к чему?» - спросите вы. А к непрерывному эксперименту, к привлечению зрителя в качестве активного участника происходящего, к разрушению четвертой стены. Получаешь от спектакля ровно столько, сколько можешь взять, ухватить. Повезет - всю рыбину увезешь, нет - довольствуйся скелетом, как бедный старик.



Ярослав Солонин
Фотографии Андрея Парфёнова
18.06.2018