Владимир Петров: «Самая главная возможность, которая есть у режиссера, — говорить о том, о чем хочется»

19 сентября в театре драмы им. Кольцова состоялось открытие нового сезона премьерой спектакля «Театр». Об этой постановке, о режиссерском составе пьесы и проблемах взаимодействия с современным зрителем рассказал художественный руководитель драмтеатра Владимир Петров.


19 сентября в театре драмы им. Кольцова прошел премьерный показ спектакля «Театр» по пьесе Майкла Фрейна, приуроченный к открытию 213-го театрального сезона. Постановку осуществил художественный руководитель театра Владимир Петров. На пресс-конференции, за час до премьеры, Владимир Сергеевич рассказал журналистам о трудностях постановки пьесы, новом режиссерском составе театра, процессе реконструкции здания и проблемах взаимодействия с современным зрителем.

Пьесу «Театр» можно отнести к жанру комедии положений. Главное действующее лицо — Его величество случай. Каждую секунду зритель ждет какого-то неожиданного поворота, и каждую секунду его ожидания оправдываются. Вот жена с мужем неожиданно возвращаются из отпуска, а в это время риелтор, который помогает супругам продать дом, приводит туда свою подружку. Здесь же оказывается и домработница, которая не ушла отсюда в свой выходной, чтобы посмотреть цветной телевизор и поесть хозяйских сардин. По странному стечению обстоятельств в доме оказываются пятеро людей, которые удивительным образом долгое время не натыкаются друг на друга.


— Спектакль, который мы сегодня посмотрим, — юмористический, автор первоисточника — англичанин. Видятся сразу две проблемы для творческого коллектива. Первая — перевод, так как не все шутки можно перевести без потерь. Второе — разница в западном и нашем мышлении: то, что кажется смешным нам, непонятно для иностранцев, и наоборот. У вас возникали трудности в связи с этим? Приходилось ли перестраивать какие-то шутки под нашу систему мышления?

— Однажды мы приехали с Омским театром в Германию и привезли пьесу Нины Садур «Панночка». Там была очень смешная сцена, когда казаки пьют. Наша публика ужасно веселилась. Но в немецком театре была мертвая тишина. Мы спросили людей после спектакля: «Что, не смешно?» Они ответили: «Что смешного? Людям плохо!» Разные менталитеты. Я не думаю, что в пьесе какая-то особая структура юмора, это не Оскард Уайльд и не Бернард Шоу, хотя и они переводятся. Мне кажется, что на представлениях Шоу и Уайльда в Англии в зале не стоит гомерический хохот. Что касается пьесы «Театр» Майкла Фрейна, то автор сам писал, что замысел пьесы родился у него во время репетиции очередного спектакля. Первое действие — репетиция, второе — закулисье, обратная сторона сцены, третье действие — то, во что превращается спектакль через полгода. Я уже ставил «Театр» в Севастополе больше 20 лет назад. Все понимали этот юмор, и особых проблем не было.


— Почему вы открываете сезон именно этой постановкой?

— Любой спектакль, даже если это повтор, все равно начинается с нуля. Появляются другие артисты, рождаются новые взаимоотношения с теми, кто уже был занят в спектакле. Я взялся за эту постановку не совсем по своей воле: один режиссер отказался ставить спектакль, нужно было срочно «затыкать дыру», и артисты попросили меня поставить спектакль «Театр». Я согласился, хотя не думаю, что сам по себе повтор любого спектакля — это хорошо. Постоянно хочется чего-то нового, делать какие-то открытия. Должен вам сказать, что «Театр» — очень непростая вещь, в постановке она чрезвычайно сложна. Артисты вымотаны, но я надеюсь, что все будет хорошо.

— Владимир Сергеевич, в предыдущие сезоны вы практически с нуля создавали репертуар театра, что было вызвано переездом театра из одного здания в другое. Понятно, что не все спектакли удалось перенести, но сегодня готовый репертуар уже есть. Расскажите, пожалуйста, о концепции вашей репертуарной политики.

— Я всю жизнь завидовал композиторам, поэтам и художникам, потому что они связаны только сами с собой — плюс с компьютером, печатной машинкой или ручкой, кистью или карандашом, музыкальным инструментом. Я связан с производством, с актерами. Есть необходимость создавать кассу, приучать зрителей к тому, что я хотел бы сказать. Вообще мне хочется говорить о серьезном, о вечных проблемах: ненависти, любви, предательстве, жизни и смерти. Эти темы актуальны всегда, и они, я надеюсь, заставляют каждого человека задумываться. Что сейчас происходит? Появилось много театров-конкурентов. Я имею в виду не Камерный театр, который имеет свою публику, проводит хорошую культурную политику и занимается серьезной драматургией. Появился Концертный зал — наше бывшее здание; туда приезжают звезды, привозят комедии под названиями «Любовь и помидоры», «Жена под кроватью», «Брак по взаимосогласию». Им не нужно содержать труппу, тратиться на декорации, это выгодный бизнес. Очень удобно: привезли все с собой, продали спектакль, расплатились с артистами, получили свою выручку. Я не говорю, хорошо это или плохо. Это очень удобно, это выгодно, это кассово. Что касается людей, которые ходят в театр, — их немного. По данным ЮНЕСКО, благополучным театральным городом считается тот, в котором 7% населения посещает театр. Естественно, из-за того, что в Концертном зале и ниже цены, и мелькают медийные лица, тем более что они приезжают всего на день-два, люди ходят туда. Это размывает нашу зрительскую базу, заставляет нас заботиться о том, как можно с ними конкурировать. Поэтому ты трижды подумаешь, ставить Чехова или Уайльда или взять какую-то комедию. Если бы я был свободен, как писатель, художник или музыкант, я бы говорил о другом, о более серьезных вещах, но я склонен думать, что большая часть публики относится к театру, как к отдыху: хочется прийти, развеяться, отдохнуть, выпить шампанского, получить приятные впечатления. Всякое серьезное воспринимается так: «Ну что вы опять про жизнь, про смерть… Кому это надо? Мы хотим отдохнуть». И люди имеют на это право. Чтобы воспитать публику, которая будет ходить на серьезные спектакли, нужно довольно много времени. Также нас бюджет очень поджимает. Хотя зал и заполняется, но в нем всего 310 мест. Завышать цены на билеты мы тоже не можем: мы отпугнем публику, которая нам дорога. Приходится крутиться. Поэтому говорить о том, что я сейчас выстраиваю свой душевный репертуар, я права не имею — ни морального, ни финансового, ни юридического. Я должен работать для того, чтобы к нам шел зритель.


— Есть ли свободные места на премьеру 20 или 21 сентября?

— Сейчас нет. На премьеру публики хватает. Вы знаете, у нас в Воронеже есть замечательный симфонический оркестр, замечательные исполнители классики. Но больше одного-двух концертов в Воронеже собрать невозможно, несмотря на то что в городе есть музыкальное училище, музыкальный колледж. Любителей музыки — всего на два филармонических зала. Все! Так что театр в этом плане живет лучшей жизнью. Но тоже очень узок круг интеллигентов, слишком далеки они от народа.

— Вы говорили про 7%, про занятые места в зрительном зале во время премьеры. А много ли среди публики молодежи?

— Молодежи немного. Я думаю, что за нее нам еще предстоит бороться. Очень сложно конкурировать с интернетом. Сейчас там доступно любое зрелище: любой фильм, любой спектакль. Михаил Носырев из «Спартака» недавно сделал для нас еще одну «приятную» вещь: он показывает в кино замечательные международные спектакли и тоже уводит нашего зрителя. То есть нас поджимают со вех сторон (улыбается). Надо бороться за то, чтобы быть нужным в этом насыщенном растворе. Что касается молодежи, нужно искать какие-то совершенно новые способы взаимодействия с ней: и обсуждать, и заинтересовывать. Скорее всего, здесь вопрос в драматургии. Нужна такая драматургия, в которой будет идти речь о том, что происходит на улице с молодежью, чтобы они смогли узнавать себя, чтобы они понимали, что мы говорим об их проблемах. Таких пьес очень мало. Если и пишут, то, во-первых, они с матом, во-вторых, черно. Хотя мат — тоже часть великого русского языка (улыбается). Вы знаете, где я впервые услышал мат на сцене? В спектакле «А зори здесь тихие» на Таганке. Когда Женька Комелькова плясала перед фашистами, отвлекая внимание от раненой подруги, Шаповалов ей кричал: «Женька! Же-няя…» Мат действительно четырехэтажный. И ты думаешь про себя: «Ну, Женя… действительно, что ж ты!..» То есть, если мат — не просто какая-то грязь, когда он действительно нужен, он работает (улыбается).


— А много ли у вас молодых актеров?

— Много. За все время, что я в театре, принял на работу примерно 15 молодых артистов. Некоторые довольно быстро уходят, например, несколько ребят, которых я брал из Ярославля, немного поработали и уехали искать лучшую долю в Питер. Молодые люди считают, что где-то их очень ждут, просто плачут и рыдают без них. И это нормально: надо пробовать, искать. То есть вопрос формирования труппы зависит от многого. Во-первых, это душа. Во-вторых, умение вливаться в коллектив. В-третьих, какой ты как человек вообще. Полюбят ли тебя другие артисты или отторгнут? Поэтому идет отсев. И это не тот отбор, где я отбираю. Как-то само отпадает. Раз — и отсохла веточка, раз — появилась. Интересный процесс, хотя для меня очень болезненный.

— Вы ищете актеров по разным городам? Воронежскую академию принимаете во внимание?

— Да, конечно. У меня есть пара артистов из воронежской академии, Аля Чернявская и Александр Рубан. Немного, но есть интересные ребята. Хорошего много не бывает (улыбается).


— Вы упомянули филармонию. Не секрет, что наполняемость зала происходит в основном благодаря программе по абонементам. Планируете ли вы вводить такие программы?

— Работая в Риге, я очень удивился, что в Национальном театре действует программа по абонементам. То есть вы покупаете абонемент на пять премьер спектаклей и должны на них побывать. Вы даже знаете, кто сидит рядом с вами. Люди ходят в фойе во время перерыва и говорят друг другу: «Лабвакар, лабвакар» («добрый вечер» по-латышски). Это даже становится каким-то моментом национального единения. Для системы абонементов нужен круг любителей. Нужно исследовать этот рынок. Появятся ли желающие посетить эти премьеры? Может, на один-два спектакля в год появятся. А у нас в году каждый спектакль демонстрируется около сорока раз. Мы не можем продать абонементы на все эти спектакли. Завтра-послезавтра зал будет полным. Что будет дальше? Наверное, разнесет сарафанное радио, смешной спектакль или несмешной. Реклама сейчас действует опосредованно и выборочно, ведь то, что люди говорят, гораздо важнее. К тому же, нет в России драмтеатров, в которых введена система абонементов.

— Вы говорили про молодежь и интернет. Не пытались ли вы совместить их? Не даете ли рекламу через интернет?

— У нас есть свой сайт, на котором можно посмотреть афишу с будущими премьерами. Единственное, мы можем показывать фрагменты спектаклей, но это не очень интересно. В этом и проблема, решения которой я еще не придумал.

— Но ведь сайт нужно продвигать при помощи seo-копирайтинга. Вы не пробовали этим заниматься?

— Вы знаете, за год нас уже третий раз посетила проверочная комиссия в поисках неправильного использования бюджетных средств. Вплоть до того, что у меня проверяющие спрашивали, почему у меня одни артисты играют много, а другие — мало. Я сейчас даже не имею права оплатить дорогу режиссеру, которого приглашаю на переговоры.
— Во время реконструкции нового здания драмтеатра обещалось, что ремонт будет проводиться с применением новейшего оборудования, инженерной начинки. Как вам живется и играется в новом здании?

— Лучше сшить новый костюм, чем перешивать старый. Если бы мы сами руководили постройкой, наверное, это было бы совсем другое здание. Много проблем, которые сложно решить: косая сцена, маленький зал. Но в целом результатом я доволен. То, что правительство Воронежской области доверило мне сделать то, что получилось, — очень приятно. Иногда я чувствовал себя Емелей-дураком из сказки «По щучьему велению»: «А вот хочу так!» — «Хорошо, сделаем». — «А можно вот так?» — «Да пожалуйста!» Правда, про меня однажды сказал Алексей Васильевич (Гордеев — прим. ред.): «Вы Петрова слушайте, но не очень. Его иногда заносит не туда». Во всяком случае, видеть хороший результат проделанной работы дорогого стоит. Вы знаете, как приятно хвалить начальство, когда это искренне! Алексей Васильевич очень многое делает для культуры: обустраивает наш театр, театр оперы и балета, Камерный театр, академию искусств. А вообще это здание получилось уникальное. Те, кто приезжает, говорят, что такого здания нигде нет. Оно рождено в одном образе. Оно может нравиться или не нравиться, но оно имеет свое лицо.

— Владимир Сергеевич, вы не пытались создать что-то свое, пьесу, например?

— Пьеса есть, конечно.

— Уже поставлена?

— Нет, что вы! (смеется). Я и стихи пишу. Знаете, как Высоцкий пел: «И просто кондрашка хватила пашу, когда он узнал, что еще я пишу, читаю, пою и пляшу». Я многое умею. Режиссер — это самая дилетантская профессия, нужно многое уметь, но не очень сильно: быть неплохим артистом, художником (вопрос пространства и композиции присутствует всегда), музыкантом (у меня есть музыкальное образование), спортсменом (иначе просто не выживешь). Но есть специалисты, которые гораздо сильнее меня, каждый в своей области. Поэтому и мои стихи, и песни, и актерские опыты для домашнего употребления.


— Позвольте с вами не согласиться. У Киплинга есть такие строчки: «Девяносто шесть дорог есть, чтобы песнь сложить ты мог, и любая правильна, поверь». Даже если люди будут лучше вас в чем-то, они — не вы. И ваше видение мира, ваша творческая величина радуют.

— Я считаю, что люди остаются людьми, если они посвящают всю свою жизнь одной профессии. Есть исключения, случаются удачи, но это редкое совпадение. Сейчас людей, гениально разнонаправленных, нет. А быть середнячком как-то не хочется. Надо всерьез к себе относиться и понимать, где ты находишься, что рядом есть люди и постарше, и помудрее, и поталантливее.

— Вы в своем вступительном слове озвучили одно важное событие: в театре появился еще один режиссер, молодой Никита Рак? Почему именно он? То, что он будет ставить «Соло для часов с боем», спектакль, где должны быть заняты в основном возрастные актеры, — его личный выбор или ваш эксперимент?

—Cамый известный спектакль по этой пьесе был в свое время создан во МХАТе. Это была первая работа Анатолия Васильева, выдающегося режиссера современности. Он тогда был молодым человеком, а в его постановке играли Андровская, Прудкин — люди, ставшие легендами задолго до его рождения. Я не думаю, что в нашей профессии возраст что-то меняет. Почему Никита Рак? У нас с ним было два опыта совместной работы — «Танец Дели» и «Как я стал…», я чувствую, что мы с ним находимся в гармонии. Он очень приличный, чистый человек, верный, как мне кажется, очень трудолюбивый. Он любит театр. Мне его в свое время рекомендовал Виктор Рыжаков, мой коллега по школе-студии МХАТ. Как мы будем работать вместе, покажет время. Это все же проба, а не печать в паспорте. Но по моим ощущениям, он нужен театру. История с этой пьесой такая: ее предложил мне актер театра — не буду говорить, кто именно. Я согласился, чтобы он ее ставил. Примерно месяц он проработал с актерами, а потом сложилась такая ситуация, что я был вынужден его уволить. Его-то я уволил, но артисты остались без работы. Поэтому я попросил Никиту, если он сможет и захочет, пусть возьмется за эту пьесу. Он взялся и работает с удовольствием. Посмотрим на результат.

— Никита будет продолжать концепцию, начатую актером, которого вы не назвали, или он сделает свой спектакль?

— Я ему дал карт-бланш, но все же рекомендовал делать свое, хотя поначалу он собирался продолжить за своим предшественником.

— Вы и режиссер спектакля «Театр», и исполнитель одной из ролей?

— Да, я играю режиссера. Это такая редкая история, где роль режиссера органична, вписывается в формат.


— Вы уже ставили этот спектакль в МХТ имени Чехова?

— Да, Первый канал снимал этот спектакль три дня. И даже смонтировать не сумели, потому что одновременно шесть человек действуют на сцене. Именно поэтому спектакль требует напряженного зрительского внимания. А работа должна быть настолько слаженная, чтобы актеры совпадали не только по реплике, но даже по суффиксу! В то же время в спектакле нет глубинной психологии — это не «Гамлет» или «Вишневый сад». Но труд актерский очень большой. Когда актеры станут свободнее, появится наработанность, тогда спектакль заиграет новыми красками. По отзывам опытных деятелей театра, обычно спектакль «созревает» где-то к десятому представлению.

— Вы обычно оцениваете возможности актера как режиссер. Когда вы исполняете роль «играющего тренера», вас кто-нибудь оценивает?

— Я сам себе садовник, сам себе цветок — ужасная история… Мы с артистами все срежиссировали, отрепетировали, а оценивать меня будете вы.

— Спектакль «Театр» о том, как смешно готовится спектакль. В процессе постановки у вас случалось что-то похожее на содержание пьесы Фрейна?

— Любая пьеса — это всегда концентрат, выжимка наиболее ярких событий. Показывать простое течение жизни неинтересно для зрителя. Бывают и смешные, и скандальные, и обидные случаи. Но они растянуты во времени. В пьесе все это, как снежок, уплотнено. «Театр» — эксцентрическая комедия, она нуждается в перенасыщенном составе. Это театральный уксус. А вообще мне хочется поставить более приближенный к жизни спектакль про этих священных чудовищ — безумцев, которые остаются людьми, людьми печальными, уставшими, со своими судьбами и проблемами, которых вы не видите. Вы приходите на них просто посмотреть и посмеяться.


— Классика еще актуальна для театра?

— Актуальна не классика, а то, что ты хочешь через нее сказать. Классика потому таковой и является, что она во все времена дает художникам возможность высказываться. Она позволяет говорить о современных проблемах. Огромное количество пьес написано. Есть замечательные пьесы, которые мало кого сейчас волнуют: «Сид» Корнеля, произведения Ронсара. Здесь абсолютно другие проблемы и способы выразительности, которые сегодня неактуальны. Когда имеешь дело с Чеховым, Шекспиром, Мольером, всегда находишь слой, объем, который позволяет говорить сегодняшним языком. Тем более Мольер и Шекспир тоже были артистами.


— Вы считаете, что «Сид» сейчас не пошел бы?

— Я думаю, тяжело. Но это у меня тяжело! Может появиться режиссер, который найдет такое решение, такой подход, что все скажут: «Боже, почему же никто не ставил это раньше». Тем и замечательна наша профессия, что ты чувствуешь пьесу или не чувствуешь. Она может быть гениальной, но «не моей». Самая главная возможность, которая есть у режиссера, — говорить о том, о чем хочется говорить.


Людмила Волкова
25.09.2014