Воронеж без границ.
Покоряя Америку: как воронежские музыканты живут в США

«Афиша+» запускает новый цикл интервью с нашими земляками, которые в силу разных причин уехали из Воронежа в другие города и страны.


Почти у каждого из нас есть друзья и знакомые, которые в силу разных причин в какой-то момент решились на кардинальные перемены и уехали из Воронежа в другие города и страны в надежде на лучшее будущее. Мы следим за ними в социальных сетях, изредка общаемся по скайпу, радуемся их успехам и, конечно, скучаем. Утечка ли это мозгов или повод для гордости? Каждый решает для себя сам. «Афиша+» запускает новый цикл интервью с нашими земляками, которые однажды уехали из Воронежа открывать для себя другие горизонты.

Первые наши герои - музыканты, брат и сестра Антон и Вера Жолондзь, выпускники средней специальной музыкальной школы (она же - музыкальный колледж) при воронежском институте искусств. Антон - некогда довольно известный в Воронеже скрипач, участник нескольких рок-групп и джазовых проектов. Вера свои таланты раскрыла уже за океаном: с 2008 года брат с сестрой учатся, живут и работают в США. Они востребованы и успешны, а разнообразие их музыкальной деятельности впечатляет: ребята сотрудничают с оркестрами, преподают в музыкальных студиях, играют и поют в церкви, на банкетах, работают как сессионные музыканты, участвуют в постоянных и временных музыкальных проектах. О своей учебе, работе и многом другом они рассказали «Афише+».


- Когда, как и почему вы уехали в Америку?

Вера: Был 2005 год, мне 15 лет, и я на 1 курсе: после 9 классов в ССМШ еще 3 курса учебы. Основным инструментом у меня была скрипка. Планов поступать после выпуска в музыкальный вуз у меня не было: я не видела смысла учиться дальше, чтобы заниматься тем, чем и так смогу, ведь диплом ССМШ дает право играть в профессиональных оркестрах и преподавать. Собиралась идти на журналистику в ВГУ, хотя папа этого не одобрял и хотел, чтобы я музыку не бросала.

И тут вдруг родители собираются со своими друзьями, с которыми долго не виделись. У одной из них была своя языковая школа, плюс она отправляла молодежь учиться за границу. А я в тот год участвовала в двух конкурсах, посвященных Моцарту, играла на обоих концерт для скрипки с оркестром и на одном из них получила лауреатство. Запись с этого конкурса мы передали подруге родителей, а та отправила в вуз, с которым у нее были налажены связи - Alcorn State University (город Лорман, штат Миссисипи). Через какое-то время пришел ответ: девочке надо сдавать TOEFL, мы ей дадим полную стипендию. Я сразу стала усиленно заниматься английским, но мало с кем делилась своими планами. Я же не знала, как и что получится в итоге, ведь в жизни не всегда все складывается так, как мы хотим. Из этих соображений я параллельно готовилась к поступлению на журфак ВГУ, так как очень хотела с 18 лет учиться на вышке. К середине 3-го курса я успешно сдала TOEFL и спокойно готовилась и к своим выпускным экзаменам, и к ЕГЭ для поступления на журфак. Окончила в 2008 году ССМШ с красным дипломом, а через полтора месяца после ЕГЭ получила учебную визу в Америку.

Фото Евгении Небольсиной

Если бы меня сейчас попросили все это проделать, я бы задумалась. Когда тебе 15, ты думаешь: «Йоу, американская студенческая жизнь!». А в 26 уже не так все легко и просто, на самом деле.

Антон: Лично мне решение уехать в Америку давалось очень тяжело. Несмотря на то, что здесь на тот момент у меня было ощущение болота, ведь я занимался в том числе и не музыкальной деятельностью - записывал и монтировал аудиокниги. Я четко для себя понимал, что в любом случае из Воронежа надо уезжать. В Москве я уже побывал, мне там не особенно понравилось, и я вернулся обратно. Вариант учиться в Америке был моим шансом в 27 лет поменять жизнь и заняться, наконец, своим делом, которое будет меня кормить. То есть играть музыку с профессионалами для людей, которые будут за это платить, поддерживая тем самым нормальное существование музыканта. Плюс ко всему Штаты - родина джаза, половина тех имен, которых я слушаю, отсюда. Все это легло на одну чашу весов - в пользу переезда. На другой чаше был мой характер: к изменениям в своей жизни я отношусь без энтузиазма, особенно если это такая кардинальная перемена как переезд в другую страну с другой культурой и языком. К тому же меня терзали сомнения относительно того, куда мы вообще едем: отвечая на наши заявки, декан честно признался, что у вуза не так много возможностей дать нам то музыкальное образование, которое заслуживает наш уровень и опыт. Педагога-скрипача у них вообще в штате не было. Да, мы понимали, что Alcorn State University - площадка для старта, надо закончить там бакалавриат, а на магистратуру попытаться уехать в другой университет выше уровнем. Но сама эта идея «через тернии к звездам», «не пойми куда, но вдруг там будет лучше», давала и ощущение неопределенности: ради каких-то далеких призрачных перспектив уезжать из дома, прощаться с друзьями, девушкой… Я почти все делал из-под палки - от изучения английского до оформления документов. Но какие-то вещи надо заставлять себя делать, ведь под лежачий камень вода не течет.

- Расскажите об этом вузе.

Вера: Alcorn State University (далее - ASU) - это университет с разными направлениями и специальностями. Большой кампус, много отдельных зданий: журналисты учатся в одном, аграрии в другом, биологи в третьем, математики с физиками еще где-то. По этому кампусу ходит отдельный транспорт, и многие ездят на машинах. Мы учились на отделении исполнительских искусств. Вообще, по американским меркам ASU - небольшой университет, там учатся примерно 5−6 тысяч студентов, это немного.

Антон: До ближайшего супермаркета 40 минут езды на машине, автобусы не ходят. Выходишь из общаги покурить - спокойно наблюдаешь диких оленей, которые вышли из леса.

- Вы оба получили полную стипендию? Что она покрывает?

Вера: Оба. Полная стипендия - это полный пансион. Университет 4 года (8 семестров) оплачивал нам учебу, проживание в общежитии и питание в студенческой столовой. А так только одна учеба в ASU стоит сейчас в районе 6 тысяч долларов за семестр.

Антон: Плюс мы сразу нашли себе работу в студенческом городке. Вера сначала работала ассистентом профессора, потом, как это ни удивительно, помогала местным футболистам писать сочинения. А я все 4 года проработал в IT-отделе универа.

- Что написано у вас в дипломах об окончании Alcorn State University?

Вера: Первый год я отучилась как скрипачка. Но фортепиано, мой второй инструмент, мне всегда нравился больше. В ASU мой преподаватель по общему фортепиано меня убедил, что можно учиться на обоих инструментах. Однако, к концу 1-го курса я поняла, что не тяну. В итоге со второго курса я стала исключительно пианисткой. После 4 лет обучения в ASU я получила «Bachelor of Music in Piano Performance» - бакалавр музыки по фортепианному исполнительству.

Антон: Мне в дипломе специальность сначала неправильно написали. Это ASU, там надо всех пинать, все очень медленно и не всегда верно. «Bachelor of Music. Concentration: Instrumental Performance» (Бакалавр музыки. Инструментальное исполнительство). Специализации «струнное исполнительство» там не было.


- Сколько времени вам понадобилось, чтобы свободно заговорить по-английски?

Вера: 1 год. Мне было 18 лет, когда мы с братом приехали в Штаты. Тяжело было невероятно: в Воронеже остались родители, друзья, первые два месяца я приходила после учебы в общагу и рыдала… Искала новых друзей, но все русские девчонки там были гораздо старше меня, они были захвачены проблемами со своими молодыми людьми, тоже русскими. Там целая община была, где человек 20 только из Воронежа, не то, что из России. И эта община мне сильно напоминала «Дом-2» - куча интриг каких-то. Общения на английском на первых порах очень не хватало. А после 1-го курса Антон поехал на лето в Россию, а я осталась: собиралась поучаствовать в одной интересной программе в Вашингтоне, послала заявку. Первый раз я осталась совсем одна, без брата, рыдала часов 6 подряд с мамой на телефоне. Но пришла в себя и поехала в Вашингтон: там собрали со всей страны 50 молодых музыкантов от 18 до 22 лет, которые представляют все инструменты симфонического оркестра, и вот мы 6 недель жили в Вашингтоне, репетировали и выступали в Кеннеди-центре. Конечно, я там подружилась со многими американцами и именно там поймала себя на мысли, что мне в принципе уже и неважно, на каком языке я разговариваю. Конечно, мой английский тогда не был на том уровне, на каком он есть сейчас, но мне было комфортно. Соответственно, и психологически стало заметно легче, ну а дальше становилось только лучше.

Антон: Восемь лет прошло, но я до сих пор не чувствую себя комфортно. Даже если твой собеседник - человек с хорошим грамотным английским. Я его понимаю, но во мне все равно как будто сидит какой-то комплекс. Я над ним работаю, но избавиться от него до конца пока не получается. Это не потому, что мой английский плохой (люди говорят прямо противоположное), а в силу особенностей моей психики. Когда говоришь на не родном тебе языке - приходиться упрощать свои мысли, поэтому возможность выражаться по-русски для меня всегда предпочтительна. Плюс мы же приехали в Миссисипи - там черный акцент, деревенский сленг. Мы, ясное дело, не изучали этого ничего с сестрой. Да и русскоговорящих друзей там у меня было много. Примерно через полгода после приезда в Штаты я более или менее стал что-то понимать. Многое зависит от ситуации, от того, с кем разговариваешь. Порой на заправке подходит бомж, и я вообще не понимаю, что он от меня хочет.

«Бейонсе своим творчеством только подливает масла в огонь вражды между белыми и афроамериканцами».

- А были какие-то особенности американцев или социальные, культурные реалии, к которым вам приходилось адаптироваться поначалу?

Вера: Да. На юге все американцы улыбчивые, неспешные, расслабленные. Первые полгода все мои институтские знакомые спрашивали: «Вера, почему ты все время так быстро ходишь? Почему такая серьезная?» На севере это не так выражено. Еще они меньше беспокоятся по мелочам. В бары никто не наряжается, когда едут по делам - вообще не парятся, приходят в спортивных штанах, шортах. Мне это было в новинку тогда.

Антон: Южное воспитание, южная взаимовежливость, улыбка, постоянное «здравствуйте, как дела?». А ведь большинство студентов нашего универа были из небольших провинциальных городков и все сильно моложе меня. На севере люди более сдержанны, больше похожи на русских. Большие индустриальные города исторически быстрее развивались на севере Америки, юг - аграрная часть. На первых порах мне приходилось себя заставлять улыбаться, когда не до улыбки совсем. На юге люди тебе обязательно придержат двери, пропустят вперед, если очередь покинули - возвращаются в конец. Эти нормы этикета должны быть в нормальном социальном обществе, но в России, к примеру, они не особенно культивируются, каждый сам в себе замкнут. Сейчас это все у меня уже на автомате. Вера правильно сказала - там не торопятся, живут не спеша и кайфуют. Люди так медленно передвигаются по кампусу - я вообще не понимал, как можно так медленно ходить. Если видишь, как кто-то несется из общаги на лекцию, это точно иностранец. И это меня порядком доставало: все очень долго, отсылаешь имейл, долго ждешь, нужно идти и кого-то пинать - к этому приходилось приспосабливаться. Если что-то тебе нужно в срок - надо этим заранее заниматься. Но это все мелочи. А есть и такое, что меня повергло в шок: я думал, что белые с афроамериканцами 60−70 лет назад договорились жить друг с другом в мире и согласии, и так и живут с тех пор, но когда приехал, увидел сегрегацию на социальном уровне. Неявную, конечно, но она есть. На юге это особенно заметно. У меня лично трений никогда не было, к нам отношение было что-то из разряда «ребят, вы не белые, вы русские», и я со своей стороны одинаково хорошо общался и с афроамериканцами, и с белыми. Не было никогда ощущения, что я кого-то дискриминирую или наоборот, но со стороны такие вещи наблюдал, был свидетелем. Для меня это оказалось большим сюрпризом.


- За 8 лет, что вы в США, сложилось какое-то впечатление об американской картине мира? Что на данный момент для вас в эту картину мира входит - какие понятия, феномены, национальные черты?

Антон: Если говорить в общем, это американская мечта. Стандартная, классическая американская мечта, выраженная во всех сферах искусства - и классического, и популярного. Это обучение, получение необходимой степени, поиск хорошей работы, заем на дом, на машину, семья, дети… Они упертые, они пашут. Есть, конечно, и другие примеры, в Миссисиппи я видел и студентов, и преподов, которые живут одним днем и наслаждаются тем, что есть. Но в целом американцы очень целеустремленные, графики работы и отпусков тут жестче, чем в России. Они знают, ради чего они работают, и эта целеустремленность вызывает уважение. Также мне очень нравится открытость людей, готовность помочь. Волонтерить любят все от мала до велика вне зависимости от достатка и воспитания. Абсолютно нормальное дело - петь в церковном хоре на добровольных началах. В каждой церкви, особенно здесь на юге, есть хор волонтеров, и это могут быть люди любого возраста. Мне нравится отношение американцев к определенным традициям, к церкви. Помимо собственно служб здесь проходят свадьбы, концерты. Люди приходят сюда в том числе, чтобы пообщаться друг с другом, увидеться с соседями. Церковь здесь и как социальный институт в том числе.

- Что вы стали делать после выпуска из ASU?

Вера: У меня было внутреннее чувство, что надо продолжать образование, тем более, что я перешла с одного инструмента на другой, точнее сместила фокус. Я чувствовала, что мне еще есть чему поучиться. Поэтому у меня даже вопроса такого не возникало: чем выше образование, тем больше шансов, что ты устроишься на хорошую работу. Так что уже во время последнего курса в ASU я выбирала из 5−6 вузов, где можно было продолжить образование. Университет Луизианы (Louisiana State University, далее - LSU - прим. ред.) в Батон-Руже нам посоветовал знакомый профессор. Мы приехали туда на прослушивание, и мне там сразу безумно понравилось! Огромный вуз, раз в 10 больше ASU, 50 тысяч студентов. К счастью, там нам тоже дали стипендию, но без проживания и питания. И все равно это большая удача, так как оплата учебы за семестр в LSU для тех, кто не из штата Луизиана, обходится где-то в 13 тысяч долларов. Я поступила на классическое фортепиано, отучилась 2 года в магистратуре и на следующий год сразу пошла в аспирантуру, где мне опять повезло со стипендией.

«Здесь я стал себя чувствовать востребованным музыкантом».

Антон: Я поступил на джазовое отделение LSU. Но джаз для меня начался еще в Миссисипи. Те предметы, которые преподавали в ASU для того, чтобы получить бакалавра, мы уже знали. Мы сдали какие-то тесты, когда приехали, и нам сказали, что необходимое количество часов, которое нужно отработать на бакалавра, вместо того, чтобы опять изучать азы, мы можем потратить на что-то другое. Так я стал изучать джазовую теорию и импровизацию с единственным человеком, который там в этом разбирается и устраивает ежегодный джазовый фестиваль в ASU. Он привозит туда выдающихся музыкантов - таких, как Маккой Тайнер, Артуро Сандовал. Эсперанса Сполдинг приезжала раза 3−4. Я познакомился, можно сказать, с живыми божествами. С Эсперанcой вообще выпивали - после концерта был банкет, спонсоры ее достали, я сижу на улице с бокалом вина и сигаретой, она выбегает - «Чувак, есть покурить? Больше не могу там находиться!» (Смеется). Посидели, поболтали. В ASU я также обнаружил, что могу достаточно свободно играть джаз на бас-гитаре. Позже мы работали в баре каждую неделю: сформировали джаз-комбо - 3 студента и преподаватель на саксе - ездили этим составом в тур по школам, рекламируя наш вуз. Выступал я и на джазовом межвузовском фестивале и выиграл лучшего солиста как скрипач в один из годов, чем был горд неимоверно.

С переездом в Луизиану все мое образование полностью завертелось вокруг джаза. В LSU три педагога по джазу - пианист, контрабасист и трубач. У всех троих резюме такие что закачаешься, выпускники супершкол, опыт работы… С преподавателем-пианистом проходили джазовые стандарты, я слушал его манеру игры, импровизации, и пытался перенести все это на скрипку. В джаз-бэнде я играл сначала на басу, потом на скрипке. Проходил курс джазовых аранжировок. Все это было очень интересно. Постепенно учился всему, что касается джаза.


- Университет Луизианы оплатил вам только учебу, значит вам надо было искать работу, чтобы оплачивать квартиру, питание?

Антон: Сначала был страх на прослушиваниях. Мы думали, как будем здесь выживать, все зависело от того, дадут нам работу или нет. Ощущение неизвестности было только когда переехали. А потом Вера нашла частную музыкальную студию и церковь, в которой мы пели в хоре. Я получил годовой контракт в Батон-Ружском симфоническом оркестре. И мы успокоились. В Луизиане, наконец, мы поняли, ради чего приехали в Америку. Здесь, в Батон-Руже, три симфонических оркестра. Церковная работа, свадьбы, банкеты - все это источники дохода. Чем населеннее место, тем больше работы для музыкантов. В Миссисипи я ни разу не играл с оркестром, там он вообще один - в Джексоне, и мест в нем нет. Надо ведь было 4 года отсидеть в ASU, чтобы потом перебраться сюда и понять - вот, оказывается, как все работает. Ты порой учиться не успеваешь - то оркестр, то свадьба, то джазовая работа. Плюс я начал играть с группой Burris. Здесь я стал себя чувствовать востребованным музыкантом.

Вера: Во время учебы в магистратуре LSU у меня случилось, наверно, все самое серьезное в жизни: во-первых, я начала расписывать свой день по минутам, потому что заниматься на фортепиано надо очень много, во-вторых, орган, в-третьих, игра на скрипке в оркестрах и занятия с учениками…

- Постой, ты сказала, орган?

Вера: Потенциальные работодатели меня часто спрашивали, умею ли я играть на органе, но я этим похвастаться тогда не могла, да и планов таких, в общем, не было. Но как говорится, то, что твое, тебя найдет. И вот однажды мне пришел имейл от профессора, который узнав, что я ищу работу, предложил давать мне уроки игры на органе. Два года, пока училась в магистратуре LSU, я ходила к нему учиться. В итоге заключила контракт на работу в церкви.

- Вы оба занимаетесь и преподаванием?

Вера: Преподавать я начала с 3-го курса бакалавриата. Переехав в Батон-Руж, с удовольствием взялась за это снова. Даю уроки игры на фортепиано и скрипке, а также эстрадного вокала в частной музыкальной школе, где всего 5 педагогов включая меня. Большинство моих учеников из состоятельных семей. Как минимум это высшая прослойка среднего класса. Занятия не дешевые - 4 урока по полчаса стоят под 200 долларов. Идеальной работой после окончания аспирантуры я вижу для себя именно преподавание. Чувствую, что могу больше дать в этом направлении.


Антон: Я преподаю в организации, которая называется Kids Orchestra («Детский оркестр»). Есть у меня и частные ученики. Летом работал в частной музыкальной студии. Раньше отбрыкивался от педагогической работы: мол, мое дело - исполнять музыку, а не учить других ее исполнять. Но сейчас даже получаю от этого удовольствие.

- Антон, а что из твоей разнообразной деятельности тебе ближе всего?

Антон: Работа в группе Burris. Еще в Воронеже я осознал, что мне важно заниматься и классикой, и роком, и джазом для того, чтобы чувствовать себя хорошо как музыкант. То, чего нет в одном стиле, есть в другом - энергетика, подача, язык. И когда Burris начали выходить на профессиональный уровень с точки зрения и подхода к работе, и звучания, я понял, что это мое.

- Что играет группа, как вы нашли друг друга?

Антон: Они нашли меня два года назад. Все участники группы - выпускники университета Луизианы. Фронтмен, автор песен, вокалист и гитарист Крис услышал, как я играю на скрипке, подошел и спросил, не интересно ли мне с ними поиграть. После первого концерта он спросил: «Ну, что, ты с нами?». «Да, - ответил я. - Мне интересно». Говоря о жанре, в котором работает группа, мы привычно отделываемся фразой, что Burris играют джаз-рок, но на самом деле сложно сказать, много всего понамешано. У нас есть что-то близкое к кантри, есть блюз чистой воды, есть фанк, рок-н-ролл, есть влияние латиноамериканской музыки, есть откровенный хард. В этом замесе и кайф. Что интересно, играя на скрипке, я в группе исполняю роль то трубы, то соло-гитары, то струнной секции. Это меняет подходы к тому, что и как я делаю. Плюс моя ниша - шреддинг, меня в шутку называют шреддером: я могу наиграть много нот в одну секунду, и это в определенные моменты звучит хорошо. Мне нравится энергетика в группе, посыл, сам материал, который пишет Крис (тексты и музыка). Наша фишка - это живые концерты, ведь мы любим и умеем импровизировать.

- А как потенциальный источник твоего дохода Burris можно рассматривать?

Антон: Мы хотим зарабатывать деньги и можем это делать, идет определенный прогресс в этом направлении. Говорить, что это состоявшийся коммерческий проект, на сегодня пока нельзя. Но мы уже не играем себе в убыток. Отбиваем деньги, в том числе и на мастер-классах, где даем возможность школьникам поиграть с нами. Играем также каверы в ресторанах, барах. Иногда зарабатываем символические деньги. Ездим на гастроли. Этим летом нас поддержал штат Луизиана: нам выделили грант как музыкантам, выезжающим за пределы штата, чтобы мы в туре рекламировали свой регион. Однажды мы выиграли конкурс среди рок-групп, где призом было бесплатное время в студии звукозаписи. Так мы записали свой первый альбом «Meant to Be». Порой мне приходится выбирать - поиграть с Burris за символический гонорар или с оркестром - а это уже конкретный заработок. Бывает, что я жертвую финансами, чувствуя, что концерт с группой важен, что придут люди. Я верю в этот проект. Рано или поздно мы сможем заниматься только им и полностью обеспечивать себя. В этом году с Крисом связался человек из сообщества «Грэмми», он нашел наш альбом на iTunes. На данный момент мы попали в первый круг голосования в 4 номинациях. Я к таким вещам скептически отношусь, но чем черт не шутит. Даже одно то, что альбом попадет в круги «Грэмми», и его послушает значительно большее количество людей - это уже огромный плюс, это может толкнуть группу вперед. Для меня этот проект - не просто мое самовыражение. Я не могу жить без этой музыки.


- Что в современной музыкальной культуре Америки вам нравится и не нравится?

Вера: Лет с 12 моя любимая исполнительница - Алиша Киз. Может, сейчас она и не очень актуальна, но она всегда мне очень нравилась. Все пишет сама, начинала как классическая пианистка. Мне нравятся тексты ее песен, отношение к жизни, энергетика. Нравятся американские певицы ZZ Ward и Тори Келли, которых и в Америке-то мало кто знает. Из поп-культуры - Деми Ловато, она тоже сама пишет. Из джаза - Эсперанса Сполдинг, Дайана Кролл. Антон уже упоминал, что Эсперанса приезжала в наш вуз в Миссисипи на джазовый фестиваль. Я выступала там с джазовым ансамблем и тоже познакомилась с ней.

Антон: Поп-музыку я не слушаю. Только по необходимости, когда нужно ее играть - ознакомиться с материалом и сделать кавер. Я слушаю джаз, рок, классику. Слежу, в основном, за теми исполнителями, которых слушаю давно. В определенный момент происходит перенасыщение информацией, я ведь много всего переслушал в детстве, юности. На фестивалях вокруг меня ребята постоянно говорят о всяких группах, но при этом когда я их слушаю, не могу сказать, что нахожу что-то новое. Надо сказать, что в Штатах вообще любая музыка сделана профессионально. Если что и раздражает порой - то только хип-хоп, в некоторых направлениях которого есть пропаганда наркотиков, легкого секса, крутых тачек. Это касается и черной, и белой хип-хоп-культур. Есть исполнители, из которых это льется постоянно.

Вера: Согласна. Меня поп-культура в общем очень расстраивает. Очень не люблю Бейонсе, своим творчеством она только подливает масла в огонь вражды между белыми и афроамериканцами. Антон уже говорил, что она есть, хотя никто об этом вслух не скажет. Масс-медиа и шоу-бизнес в определенной степени способствуют этому негласному противостоянию.

- То есть в Америке своя промывка мозгов, так получается?

Вера: Еще какая. Каждый божий день. Представляешь, сколько подростков слушают Бейонсе? Они же вольно или невольно впитывают весь этот треш. И вырастают ненавистниками белых, до конца не понимая этого, ведь подсознательно все впиталось. Мы ничего об этом не знали, пока в лоб не столкнулись, приехав туда. Меня и по сей день это дико раздражает. Любая промывка мозгов не идет на пользу никому, кроме определенных высокопоставленных людей, которых мы не знаем и лиц их не видим, а они с этого имеют ту или иную выгоду. Я бы хотела дать своим детям, где бы они ни родились, умение думать за себя. Это самое важное.

- Вернемся к учебе. Кому сколько осталось доучиваться в университете Луизианы?

Вера: В середине октября я сдала свои выпускные экзамены в аспирантуре. В феврале мне предстоит защита диплома и концерт по его теме, а в мае я стану доктором музыки, DMA.

Антон: После окончания магистратуры я не был уверен, как Вера, что мне нужно сразу идти в аспирантуру. Я устал от учебы и просто хотел работать, играть музыку. Думал насчет визы для артистов, но из-за отсутствия долгосрочных контрактов отказался от этой идеи. В это же время саксофонист Burris начал в LSU двигать идею о том, чтобы открыть аспирантуру по джазу, велась серьезная работа, но ее так и не открыли. Чтобы не стать нелегалом, мне пришлось идти на классическое отделение к скрипачам, меня там знали. Главное в аспирантуре - не отделение, к которому ты привязан, а твой педагог; мне с моим очень повезло, он дает мне возможность делать то, что я хочу. До окончания аспирантуры мне осталось три семестра.

- У классических и джазовых музыкантов в Америке больше возможностей для развития и творческого роста, чем в России?

Вера: На данный момент, мне кажется, да. Возможностей больше. Больше финансирования. Не столько со стороны государства, сколько со стороны меценатов. Здесь существует традиция времен Шопена, Листа - богатые люди, интересующиеся оперой, музыкой, вкладывают огромное количество денег в культурные проекты.


- Вы следите за тем, что происходит в современной России? Что думаете о ситуации, которая сложилась на сегодня?

Антон: И слежу, и не слежу. Когда происходят какие-то громкие вещи - да, я сажусь, начинаю разбираться, но на это уходит уйма времени. Приходится читать большое количество первоисточников, потому что медийное пространство Интернета уже давно стало полем для пропаганды, и найти какое-то более или менее объективное мнение очень сложно. У меня нет ни одного человека, неважно блогер он или нет, которому я могу полностью доверять. Я не верю ни американскому, ни российскому телевидению. Для того, чтобы попытаться понять, что происходило на Украине, мне пришлось реально угрохать огромное количество времени.
Что касается сегодняшней ситуации - какие-то вещи мне нравятся, какие-то нет. Мне не нравится закручивание гаек в плане свободы человека в медийном пространстве, например, российский закон, согласно которому прокси-сервера обязаны сохранять логи. Я против такого.

Вера: Мне кажется, в каждой стране существует свой контроль населения. В России такой жесткий контроль возможно потому, что здесь гораздо больше людей, которые мыслят по-другому - свободно, прогрессивно. Взять вот поколение моего брата - у них было сильное школьное образование. И когда такие люди открывают рот - их «надо» контролировать. В Америке это делается за счет того, что и образование не такое сильное, и люди уже мыслят, на мой взгляд. Российское образование похоже, скатывается, туда же… Поэтому следующие поколения думать, возможно, уже так много не будут. Это страшно.

«Беспристрастная подача информации, не наполненная никаким видом пропаганды - этого мне очень не хватает».

Антон: Практически во всем, что происходит в российской политике я не вижу баланса, золотой середины. Все что делается - это либо перегиб в одну сторону, либо в другую. Не нравится то, что происходит вокруг борьбы за права сексуальных меньшинств в России, какие формы это все принимает. Пропаганда в России сейчас работает еще как. Ребята научились это делать, по сравнению с постперестроечными (простите за этот термин) временами - тогда все это было неосязаемо, люди толком не умели это делать, многопартийная система позволяла услышать разные мнения, много каналов появилось. Потом все это начало уменьшаться и в результате привело к тому, что есть официальная точка зрения государственных каналов, а есть «Дождь». Но когда смотришь и то, и другое - порой становится смешно. Нет середины. Мне важно, находясь внутри страны или за ее пределами, чтобы у меня была возможность услышать адекватно поданную и максимально объективную информацию о том, что происходит, чтобы я сам мог сформировать свое отношение. Беспристрастная подача информации, не наполненная никаким видом пропаганды - этого мне очень не хватает.

- Вера, изменился ли Воронеж за те 5 лет, что тебя не было здесь?

Вера: Очень много изменений произошло, различия с Америкой стираются понемногу. Многие изменения мне нравятся. Город стал гораздо чище, более благоустроен внешне. Я с удовольствием погуляла в Центральном парке (бывшем «Динамо»). А сколько открылось кафе-ресторанов, новых сетей питания! Даже какие-то мелочи - как и что в меню называется, это же все оттуда пришло. Мне бы хотелось, чтобы хорошие вещи мы перенимали, но для меня важно, чтобы осталась русская идентичность, русский менталитет. Мне кажется, у нас в России очень много плюсов, которые надо хранить и беречь. В Москве тоже много изменилось, я вот гуляла в парке Горького, там проводят бесплатные занятия по йоге, все это не может не радовать.

- Как вы проводите свой досуг?

Антон: Я домосед. Мой досуг - это общение с друзьями (в основном это мои коллеги). Изредка вылезаю что-то поесть, что-то посмотреть. Но больше люблю дома и фильмы смотреть, и книги читать. Вылазки на природу бывают. На концерты, разумеется. Но поскольку я по работе и так часто варюсь на публичных мероприятиях, от тусовок порой хочется отдохнуть. В прошлом году мне удалось вырваться в Ки-Уэст (самая южная точка Америки и остров во Флоридском проливе - прим. ред.). Сейчас все путешествия - это гастроли, что тоже не меньший кайф. Ехать по городам и селам с ребятами, с которыми тебе комфортно как с людьми и как с музыкантами, играть концерты, останавливаться на ночевки порой в каких-то безумных местах - вот это для меня и лучший отдых, и лучшая работа. Я даже когда физически устаю, выход на сцену с проектом, который меня греет по-настоящему - это отдых. Это то, что я бы делал на ежедневной основе.


Вера: Я давно хотела заниматься спортом. В середине первого года в магистратуре начала бегать. У нас очень красивые озера и парк, все это находится в 8 минутах ходьбы от моего квартирного комплекса. Сейчас занимаюсь силовыми тренировками в спортзале. Встаю каждый день между 5 и 6 утра. В 5 утра тишина и благодать, так приятно проверить свои имейлы, распланировать день, а уже ближе к 6 можно пойти в спортзал. Когда есть время, учу языки - итальянский с приложением на айпаде. В планах изучение французского и испанского.

- Как вы видите свое будущее, связываете ли его с Америкой? Получение гражданства есть в планах?

Вера: Сейчас у меня планы такие - доучиться и взять OPT (Optional practical Training), это программа, которая позволяет работать целый год в стране без рабочей визы. По истечении этого года если работодатель и работник заинтересованы друг в друге, можно подавать на рабочую визу. Да, я хотела бы поработать несколько лет в Америке. Просто поработать, без учебы. Гражданство? Как возможный вариант - да, можно получить.

Антон: Гражданство - не уверен, а получить грин-карту было бы хорошо. Мне хочется зацепиться в Америке, но так, чтобы я не был связан по рукам и ногам своим статусом. Чтобы у меня была возможность работать, где я захочу, как захочу и сколько захочу, и легально находится в стране. У меня к Штатам отношение и подход сугубо практический. Я не могу сказать, что я патриот этой страны. Я в принципе не могу сказать, что я патриот какой либо страны вообще. Для меня патриотизм - это любовь к Родине, а значит к моему городу, дому и конкретным людям. Но я не могу сказать, что люблю всю Россию: я ее не видел всю. Культурное наследие - да, безусловно, есть вещи, которыми я горжусь и не горжусь. При этом я могу спокойно говорить с американцами о плюсах и минусах России. А я знаю людей, которые считают такое поведение непатриотичным. С американцами якобы о России надо только хорошо говорить. Ну, как о мертвеце - либо хорошо, либо никак. В свою очередь они не могут позволить американцам сказать что-то плохое о России, их сразу это делает агрессивными. Такое фанатичное проявление патриотизма мне не присуще. Я скорее гражданин мира. Я вообще считаю, что людям давным-давно уже надо объединиться, иначе поубиваем все друг друга.

- Ты чувствуешь ностальгию?

Антон: Я 5 лет не был в России. Скучаю по дому, родителям, по конкретным людям и вещам, а не по России в целом. Скучаю по русской осени и зиме, которых здесь нет и быть не может, но приехать в это время домой не могу. Острое чувство ностальгии я, наверно, буду испытывать, когда куплю билет на самолет домой.

- А если бы у вас было право голосовать, вы бы пошли на выборы президента США?

Вера: Я бы не пошла на выборы! Интересно, будет ли там опция «против всех». Что Трамп, что Клинтон - оба с достаточно пугающими характеристиками. Есть такая русская поговорка - «хрен редьки не слаще». Тот самый случай. Клинтон неоднократно была поймана на откровенной лжи. А Трамп меня пугает уже тем, как он изъясняется. Он же представляет партию, которая находится в оппозиции к Клинтон и Обаме. Возможно, он дает людям, которые недовольны деятельностью Обамы, выход их эмоциям, хочет достучаться до этих озлобленных людей в надежде, что они прислушаются и буду стоять за его спиной. Но меня это все пугает.

Антон: Я аполитичен по причине, которую уже озвучивал: для того, чтобы составить более или менее адекватное и справедливое мнение, надо потратить много времени, чтобы перелопатить кучу информации. До недавних пор я даже не знал, когда выборы - в этом году или в следующем.



Дарья Кобзаренко
Фото из личного архива Антона и Веры Жолондзь
02.11.2016