«Дон Жуан»:
классика — не средство
от бессонницы

В Воронеже в рамках Платоновского фестиваля прошли показы спектакля «Дон Жуан», поставленного по пьесе Мольера режиссером Егором Перегудовым в театре «Сатирикон». Три вечера подряд воронежскую публику радовала московская труппа во главе
со своим худруком Константином Райкиным.


Впрочем, как заявил сам Константин Аркадьевич, в данном случае он никакой не руководитель, а так же, как и все остальные актеры, подчиняется режиссеру. Между тем на пресс-конференции, посвященной показам «Дон Жуана» в Воронеже, главным действующим лицом, несмотря на присутствие Егора Перегудова, был именно Райкин. Он превратил беседу с журналистами в захватывающий спектакль, сделав ход времени абсолютно незаметным.

— Я с классикой имею дело только в ее современном понимании. Мне кажется, только в таком понимании ее вообще стоит играть, чтоб она не превращалась в средство от бессонницы. Кто в театр ходит смотреть про старинную жизнь? Наверное, кто-то очень уставший от жизни! Мне такой зритель, честно говоря, даже неинтересен. Разговоры о границах дозволенного в трактовках классики мне кажутся глупыми. Эти границы каждый раз устанавливает режиссер, и он делает это так, как считает нужным, и обсуждать «можно, или нельзя» мне представляется бессмысленным. То, как Егор Михайлович построил наш репетиционный период, принесло мне массу открытий, в том числе касающихся моих родных партнеров. Мы так интересно проводили время, это была такая прекрасная импровизация! Здесь нет Тимофея Трибунцева (исполнитель роли Дон Жуана — прим. авт.), который несколько стесняется разговаривать, а вообще он в очередной раз смог продемонстрировать свое такое фантастическое мастерство, что я просто забывал, что я в этом спектакле участвую как артист. Я смотрел на своих товарищей, своих коллег, которые все младше меня, раскрыв рот!


Ну, уж если Райкин — раскрыв рот, то нам сам Бог велел. Так оно впоследствии и получилось. Причем раскрывать рот приходилось не только от актерской игры, но и от режиссерских придумок, и от того, как здорово они были реализованы — художниками, техническими работниками и прочими. Практически все действие спектакля происходит на башне, опоясанной спиралевидной дорожкой. Башня к тому же не просто способна вращаться, но и выполняет роль закулисья, так как ее стены представляют собой жалюзи, которые легко раздвигаются руками, а потом быстро смыкаются. За счет этого актер, «нырнувший» вовнутрь башни «на первом этаже», может через несколько секунд неожиданно «вынырнуть» под потолком и наоборот. Дорожка же, вьющаяся вокруг нее серпантином, показывает, что куда бы мы ни перемещались по горизонтали, мы все равно движемся либо вверх либо вниз, а ровной поверхности нет…

На философские и мировоззренческие темы Райкин рассуждает очень охотно: «Культура гораздо умнее политики», «Задача искусства — сделать жизнь ощутимой». Но особенно эмоциональным становится, когда речь заходит о подрастающем поколении. В чьих руках окажется театр через несколько десятилетий? Для него, человека с огромным преподавательским стажем и бесконечно влюбленного в театр, эта тема — одна из наиболее актуальных.


— Я периодически прихожу в тупиковое состояние от того, что теряю рычаги воздействия на студентов. Я преподаю очень давно, страшно сказать, уже больше 45 лет. Мой последний набор — это сейчас второй курс актерского факультета. Молодые артисты, участвующие в «Дон Жуане» — это мои бывшие студенты, выпустившиеся два года назад, я считаю, один из самых моих удачных курсов. И вот, такое ощущение, что это два разных поколения. Те — люди с замечательной фантазией, с воображением. А с этими — я теряюсь, я не знаю, у них как будто что-то отрезано. У меня ощущение, что мы стоим перед каким-то цунами, которое сейчас накроет все человечество. Потому что мы стали абсолютными рабами вот этой штучки (вертит в руке телефон — прим. авт.), а эти ребятки — вот что значит без интернета не жили! — они, говоря попросту, вообще не привыкли утруждаться. Поэтому у них целый ряд человеческих качеств не развит, если не отсутствует совсем. У них нет способности что-то преодолевать. Ведь театральный актер — это профессия очень волевая. Без наличия очень сильных волевых качеств этим нельзя заниматься. Я нещадно выгоняю со своего курса даже очень талантливых людей, когда вижу, что у них нет соответствующих человеческих качеств. Человек может быть очень талантливым, но если он слабохарактерный, то, с моей точки зрения, у него в театре ничего не получится. А эти ребятки не привыкли проявлять свои волевые качества, они лишены инициативы, лишены воображения, потому что все делает вот эта штука (снова потрясает телефоном — прим. авт.). Они лишены фантазии, они не читают, они жертвы кратких содержаний, понимаете? Они не держали в руках бумажные книги. А что такое литература? Она лишена наглядности: если ты читаешь, у тебя начинает развиваться воображение, потому что ты должен себе представить то, что ты прочел. А у них воображалка не тренированная, они не привыкли, у них везде картинки, все наглядно. Обезьяны они замечательные в том смысле, что у них есть актерское дарование — такое, обезьянье. Им покажешь — они сделают. А если не покажешь — не сделают, потому что сами себе представить ничего не могут. Они не то, что сырая глина, как часто говорят про студентов, они просто жидкость. Они принимают форму сосуда, в который их наливают. Личностных качеств не присутствует! Это я говорю при всей любви к ним, ведь мы с педагогами уже много вложили в них. Там есть очень талантливые люди, неталантливых мы не берем. И мы увлекаемся, и они тоже как бы хотят… Но я, понимаете, иногда теряюсь.


Если человек по своей сути — артист, то сцена для него — везде, будь то зал «Сатирикона», театральная школа, ВКЗ или Дом журналистов. Однако на настоящей сцене, смеем думать, такой артист никогда не растеряется — в том числе и благодаря замечательным партнерам, которых на век Константина Райкина точно хватит. Сам он очень хвалит Тимофея Трибунцева, исполняющего роль Дон Жуана, говорит, что тот открылся для него в этой работе с новой стороны. При этом Райкин, хитро улыбаясь, утверждает, что у Трибунцева роль заглавная, а главная — у него самого. И вправду, роль Сганареля, слуги Дон Жуана, едва ли не более объемная, чем роль титульного героя. Неудивительно, ведь Мольер в свое время писал эту роль именно для себя. Как бы то ни было, московская пресса после премьеры спектакля в прошлом году на все лады расхваливала сценический тандем Трибунцева и Райкина.


Удивительной, искрометной, феерической получилась роль дона Карлоса в исполнении Антона Кузнецова. Точнее — дона Карлоса и его братьев! Потому что дон Алонсо и дон Адольфо в этом спектакле — это дополнительные сущности, живущие внутри дона Карлоса и пробуждающиеся лишь после того, как дон Карлос примет алкоголь. Сгорбленный, картавящий и заикающийся дон Карлос, одетый практически по последней моде, с голыми щиколотками, длинной челкой набок и в очках с толстой оправой (уж не студенты ли Райкина натолкнули на этот образ?), после долгих отказов, наконец, хлебнувший живительной влаги, вдруг распрямляется, уступая место сущности своего брата, начинает голосить во всю глотку и едва не отправляет Дон Жуана к праотцам, разбив о его голову бутылку. Тот, перепуганный, при следующей встрече почитает за лучшее уточнить, с кем из братьев в данный момент имеет дело…


Еще один источник восторга — деревенская семейная пара, рыбак Пьер и рыбачка Шарлотта, по-костромски окающие, исполняемые при этом мулатами Григорием Сиятвиндой и Елизаветой Мартинес Карденас. Впрочем, в этом спектакле вызывает восторг очень многое. Первая деталь приковывает к себе внимание еще до начала спектакля. Зрители еще не все пришли в театр, едва начинают заходить в зал, рассаживаются, шумят, а ОН уже сидит. Командор! На раскладном стульчике на той самой серпантинной дорожке! И не шелохнется. Десять минут, пятнадцать, двадцать… Спектакль начинается, а он все сидит. И ни малейшего шевеления! Невольно вспоминаются слова Райкина, о том, что актер — волевая профессия…

А начинается спектакль с объявления о том, что фото- и видеосъемка разрешена только аккредитованным журналистам… Скучно, правда? Дальше повеселее: что курить в зале запрещено — как сигареты, так и трубки, и самокрутки и что-то еще. Причем курить нельзя не только публике, но и актерам. После этого объявление повторяют якобы на каком-то азиатском языке со вкраплениями «непереводимых» слов-ориентиров вроде «самокрутки», и в продолжение темы Сганарель заводит беседу о том, как хорошо было бы сейчас закурить…


Второе отделение, пожалуй, более серьезное, чем первое. Одна из самых впечатляющих сцен — когда Дон Жуан, обращаясь к бродяге Франциску, требует от него побогохульствовать, и тот отказывается. Не верящий ни в бога ни в черта Дон Жуан уверен, что сейчас моментально сломает этого нищего с помощью пары купюр. Но тот ломаться отказывается. Отказывается, несмотря на то, что предлагаемая Дон Жуаном сумма все увеличивается. Наконец, он протягивает ему целую пачку кредиток, все, что при себе имеет, но бродяга все равно не собирается богохульствовать. «Тогда возьми эти деньги просто так!» — сдается, наконец, Дон Жуан. Но нищему уже эта пачка не нужна и «просто так». Он разворачивается и уходит.

Куда бы мы ни перемещались по горизонтали, мы все равно движемся либо вверх либо вниз. Об этом снова вспоминаешь в конце спектакля, когда все герои, зайдя на серпантинную дорожку, медленно шагают вверх. И лишь статуя Командора, крепко схватив Дон Жуана за руку, безжалостно ведет его вниз.



Кирилл Радин
Фотографии Андрея Парфенова
05.06.2019