Татьяна Толстая: «Лет через пять у нас могут быть большие изменения»

На прошлой неделе в книжном клубе «Петровский» состоялась творческая встреча с известной российской писательницей Татьяной Толстой, на которой она делилась с публикой мыслями о любимых писателях и вдохновении, воспитании детей и педагогике Монтессори, телевидении и социальных сетях, США и группе «Ленинград». Мы отобрали некоторые, наиболее интересные, на наш взгляд, цитаты.

Фото: vk.com/knigafe_club

С момента публикации «Кысь» в 2000 году Татьяна Толстая стабильно пользуется спросом: ее издают и переиздают, читают, смотрят (теперь уже - пересматривают, так как программа «Школа злословия», которую она вела с Авдотьей Смирновой двенадцать лет, четыре года как закрыта), ее зовут, слушают, учатся у нее, просят писать о ресторанах, в общем, кто во что горазд. Татьяна Никитична активно ведет свою страницу в Фейсбуке, в курсе всех острых тем и культурных процессов, причем не только в литературе, хотя сама писательница в Воронеже призналась: «Читаю немного, так как постоянно нахожусь в обратном состоянии: должна писать».

Платоновский фестиваль давно пытался заполучить Толстую в свою литературную программу, но плотный график и другие причины так и не позволили этому случиться. Зато посчастливилось книжному клубу «Петровский», и зал был ожидаемо набит под завязку, даже все приставные стулья были заняты, а вошедшему в какой-то момент известному воронежскому бизнесмену пришлось делить место со своей знакомой.

До того, как зрители стали задавать Татьяне Никитичне свои вопросы, Толстая прочитала два рассказа. Первый - «Несуны» - о том, как в стране, где ничего в магазинах не было, изловчались выносить с производства все, что могли - колбасы, трансформаторы, фанеру и даже зачем-то маленькие, но сверхмощные магниты, использовавшиеся исключительно в космической промышленности. Рассказ входит в сборник «Войлочный век», и речь в нем идет, конечно, об СССР. «Это было ужасное застойное время, как один большой год, который длился вечно. Мой друг предложил хорошее название для него - войлочный век. Действительно, в 70-х до смерти Брежнева мы были как в густом войлоке. Насколько мы тосковали внутри этого войлока, настолько, когда он отошел в прошлое, вдруг стали ностальгировать по нему…»

«Да, я консерватор, интроверт и разборчивый социопат» (из рассказа «Про выпивку и закуску»).

Второй прочитанный автором рассказ, «Про выпивку и закуску», ранее нигде не печатался, однако его можно найти на сайте Insider.moscow, агрегаторе гастрономических отзывов и рецензий, перешедшем от анонимных заметок к авторским текстам литераторов и профессиональных знатоков ресторанного мира. Теме кулинарии Толстая уделяет в последнее время пристальное внимание - достаточно пролистать ленту писательницы в Фейсбуке. Не за горами и новый сборник, в котором литературно-гастрономические тексты будут разбавлены авторскими рецептами.

Слушая эти рассказы, пропитанные ностальгией, в которых юмористические бытовые зарисовки в один момент сменяются невеселыми экзистенциальными размышлениями, невольно задаешься вопросом, как эта заземленная, какая-то вся душевно-теплая и понятная всем, любящая схохмить «заботливая бабушка» написала довольно-таки страшную антиутопию про Россию после ядерного взрыва? К слову, «Кысь» вошла в список 100 наиболее значимых книг постсоветского времени (т.е. опубликованных за последние 30 лет), который сформировали эксперты проекта «Год литературы».

Фото: vk.com/knigafe_club

Вторая часть вечера была отдана на откуп зрителям. Подробно и словоохотливо Татьяна Никитична делилась с публикой своими мыслями о любимых писателях и вдохновении, воспитании детей и педагогике Монтессори, телевидении и социальных сетях, США и группе «Ленинград». Мы отобрали некоторые, наиболее интересные, на наш взгляд, цитаты.

О писательстве и вдохновении


«У меня есть несколько планов, я подступаю к ним и отступаю. А вообще, это все совершенно непонятно: нахлынет - напишешь, потом не нахлынывает. Это загадочная вещь, флуктуации какие-то».

«С поэтами хорошо. Они - непредсказуемы. Что хочет - то и несет».

«Писатель больше ретранслятор или строитель? И то, и то, но без вдохновения ничего сделать невозможно. Если нет этого голоса сверху, ретрансляция плохо получится. Сухие бессмысленные конструкции, которые будут разваливаться, текст будет не живой. Но этот голос сверху говорит не словами. Веет ветер, условно говоря, и человек - сито или перфокарта. То, во что превратится этот порыв, который на тебя налетел, это твоя работа. Ты должен улавливать и каким-то образом это бессловесное, непонятно из чего сделанное, перекладывать на бумагу. Но без вдохновения выйдет лишь старый дряхлый разваливающийся сарай».

О любви к Чехову

«Очень люблю Чехова, много думаю о нем и хочу про него писать. Но его огромность и сложность пугают, руки не доходят. В голове все есть, а на бумаге нет, непонятно, с какого слова зайти. Когда пишешь, очень важно найти точку входа в текст. Кажется, что ты понимаешь все, но как - с этого слова начнешь - нет, не пошло…
С этого? Это как найти вход и выход из лабиринта, и ты долго тыкаешься в разные тупики…»

«Чехов - двухслойный, трехслойный, не дающийся в руки, как отражение на воде. Чехов, никогда ничего не утверждающий, не дающий клятв и не осуждающий, отменяющий только что сказанное, перетекающий из одного невидимого сосуда в другой, едва заметный глазу; это Чехов, прихотливо, как дым, меняющий свое направление, упорно и постоянно превращающийся, словно по законам некоей химической реакции, про которую мы все время забываем, хотели бы забыть» (из рассказа «Любовь и море»).

«У нас любят учить прямолинейности - найди главное высказывание и запиши его в тетрадь».

«Чехов так устраивает свои рассказы, что все совсем не так, как кажется на первый взгляд. А у нас любят учить прямолинейности - найди главное высказывание и запиши его в тетрадь».

О социальных сетях и их влиянии на литературу

«Я не вижу в соцсетях никакой специфики. Есть люди, которые пишут, что сегодня съели. Есть те, которые пишут, какой купили крем для рук, и под этим постом вырастает борода комментов. Это все отношения к литературе не имеет. Существуют разные микрожанры, один из популярных таких жанров - случайно услышанный разговор, например, в троллейбусе. Я люблю троллейбусы. Сейчас их нет в Москве, езжу в автобусе. Тот же транспорт, только без рогов. Вот там иногда разговаривают разные люди, я быстро пишу, конспектирую себе в айфон, потому что интересно. Эти жанры не новые, они всегда были. Есть маленький рассказ, либо воспоминание о том, что сегодня случилось. Сами по себе эти тексты совершенно никакой блоговской специфики не несут. Специфика текста зависит не от того, где он размещен, а как он построен. Нет такого, чтобы медиасреда как-то влияла. Всегда были попытки сделать из текста что-то дополнительное, больше чем текст. Аполлинер вот занимался фигурными стихотворениями - стихотворение про голубку писал в форме голубя. Можно такие делать штукарства, но зачем? Что это прибавляет? Да, забавно. Я не верю ни в какое влияние блогов на литературу, как на таковую. Они хороши как площадка для удобного размещения, чтобы разбежаться, не бояться читателя и белого листа, привлечь читателя - это что касается текстов, имеющих отношения к литературе. Есть другие тексты, полулитературные, очерки, например, эссе, нон-фикшн. Но все равно их ценность зависит от их смысла, содержания и формы, а не от того, где они размещены. А длинные тексты в сетях не читаются, их не размещают. Хотя некоторые ссылку дают на какие-то сторонние сайты, ресурсы, где может быть размещен длинный текст».

«В течение лет пяти мы можем увидеть большие перемены».

«Сегодня люди стали все чаще отказываться от гаджетов. Не дети, конечно. Там и пользы ведь много. ЖЖ был очень удобной платформой, где все оставалось навсегда, можно было неспешно размешать и фото, и тексты, но все ведь оттуда ушли. Совсем все. Перетекли в разные сети. Я вот приземлилась в Фейсбуке. Сначала все страшно за него держались, но все стало повторяться. Существует энное количество ходов, ситуаций, жалоб, скандалов, можно составить список - 200−350 разных тем, но они все уже были и прокрутились, и ничего нового не найдешь. Ты, может быть, случайно найдешь нового интересного писателя. Так я нашла Наталью Полторацкую. Она пишет от первого лица про свою жизнь - пишет, казалось бы небрежно, редко, но очень хорошо. Ради этого туда стоит ходить. Возможно, произойдет уход, и люди уйдут в леса. На дачи уже уходят. Они уже проводят воскресенья не у гаджетов, а собирают яблоки, например. Подождите. В течение лет, наверно, пяти мы можем увидеть большие перемены».

О СМИ и глянце

«„Эху Москвы“ не доверяю, оно, на мой взгляд, тенденциозно. Не могу сказать, что я доверяю какому-то конкретному изданию. Может быть, „Новой газете“ по каким-то вопросам. Остальные - тенденциозны. Но это нормально быть тенденциозным. Я, например, не доверяю и The New York Times, хотя очень многие ориентируются на них. В 90-е годы, когда я жила в Америке (а тогда немного там жило русских из нового заезда, не эмигрантов, уехавших туда в 70-е), обратились ко мне из The New York Times с просьбой написать, что в России происходило. „Хорошо, - сказала я, - я съезжу посмотрю, что происходит, ситуация у нас меняется очень быстро, разнюхаю атмосферу и напишу.“ Приезжаю обратно, спрашивают - о чем будете писать. А это было самое начало 90-х. Я хочу написать, говорю я, как изменилась ситуация: с одной стороны все лежит в руинах, а с другой стороны - женщины как-то невероятно выживают в этих условиях. Мужчины спиваются, стреляются, а женщины тащат на себе семьи, ввязываются в бизнес, ездят в Китай-Вьетнам, вступают в драки и выживают, и это поразительно. Женщины стали не просто равны мужчинам, а равнее, что для американцев неслыханно. Разруха была фантастической, но мы выживем, несмотря ни на что. Они говорят: „А, нет, это нам не интересно… Нас интересует, как все в отчаянии, не знают, что делать…“».

«Все шоу на ТВ - плохие театральные постановки для совсем низкого уровня населения».

«Наши журналисты гораздо лучше понимают, что делается там - усваивают, соображают, оставаясь при этом сами собой. А те - нет. Поэтому там мне не на кого опираться, не верю тамошней прессе, но западные СМИ более оперативны. Что касается экономистов - вообще никому не верю. Что касается экономики - я верю в худшее. Банка трехлитровая - и зарывайте деньги. Никаких вкладов».

«Глянец закрывают - туда ему и дорога. Было мощное гламурное движение - страшно испачкало мозги многим. И вот оно полностью исчезло. Остались журналы со сплетнями или такими натужными сообщениями, как пришли туда-то такие-то бандиты и их бабы, собрались, надели дорогое, стоят и „гыгы“ какое-то делают. А больше там ничего нет, сплошная реклама. Гламур в связи с кризисом, рухнул, отвалился, и все поняли, что он и не нужен-то, в общем-то».

О ТВ и «Школе злословия»

«Все шоу на ТВ - плохие театральные постановки для совсем низкого уровня населения, а все их участники - проплаченные. Абсолютно все эти лицензированные передачи - копии с западного продукта. А „Школа злословия“ была уникальна. Тринадцать лет мы все-таки проработали. Последние несколько лет существования передачи мы старались показать разнообразие людей, которые в обществе существуют и невостребованны, неизвестны. Лингвистов, путешественников, поэтов малопечатаемых, каких-то интересных людей. Наше руководство не хотело это принимать, и нас закрыли. Никто на ТВ не хочет просветительских передач. Только развлекательных - с медийными лицами. У современного телевидения напрочь отсутствует образовательная задача, если не брать в расчет канал „Культура“».

О США

«Никто там, конечно, не загнивает. Но на фоне незагнивания происходят сейчас крайне малоприятные вещи. Это с одной стороны - трампизация. Половина народа, который традиционно голосует за демократов, страшно недовольны авторитарностью, которая возникла в обществе. Во многих отношениях идет грызня. Этому посвящены газеты, другие издания, сериалы».

«Огромное количество людей потеряло работу, потому что на них какие-то бабы начали стучать 20 лет спустя: „Он подержал меня за коленку“».

«С другой - срач, который демократы развели вокруг скандала с Ванштейном. Огромное количество людей потеряло работу, потому что на них какие-то бабы начали стучать 20 лет спустя: „Он подержал меня за коленку“. Там грандиозные происходят потери в этом плане. Буквально ушел с поста (сам или его попросили) главный редактор журнала The New York Review of Books, который опубликовал рецензию на книгу канадца о том, каково быть изгоем в современном обществе, в XXI веке. Вот она, охота на ведьм. Они не гниют, но имеют некоторые черты, которых в Европе нет, а если есть, то в очень малой степени. Ты должен быть постоянно из мрамора».

«Еще - так боролись за права черных, что доборолись. Из последних эпизодов - есть слово „ниггер“, которое нельзя произносить ни при каких обстоятельствах. И вот на закрытом семинаре компании The Netflix, сотрудник, озвучивая, какие слова запрещены в компании, произнес слово „ниггер“. Так его за это уволили».

«Скренилось и пошло в другую сторону. Когда ты передавишь что-то с одной
стороны - начинается протест и недовольство, и с другой стороны появляется Трамп».

О воспитании детей

«Все дети так или иначе - креативные. Они все любят придумывать, делать, изготовлять, писать, рисовать и так далее. Мне кажется, что очень важно понять, что ребенку нравится (в смысле творчества), и всячески это поощрять. Не отвлекать его на другие вещи: „Давай лучше вот это, то…“ Ему станет скучно, и он завянет. Своим вмешательством мы убиваем его уникальный творческий источник. На этом принципе невмешательства построен метод Монтессори».

«Мы начинаем строить детей „как лучше“. А мы не знаем „как лучше“, потому что мы не знаем, как они устроены».

«Я была в детском саду Монтессори, там в помещении разложены разные группы игрушек. Здесь вот они проползать должны, здесь - водой обливаться, здесь - ферма игрушечных животных, там - просто абстрактные вещи - кубики, квадратики цветные, палочки. Для всех возрастов. Мама умиляется-умиляется, потом ей кажется, что ребенок наигрался и тянет его: „А посмотри, как там, давай туда пойдем“. И тут кидается как коршун на нее воспитательница: „Не вмешивайтесь, вся суть, что он сам насладится тем, что он выбрал. Вам это кажется скучным, а ему - очень важным. Вот он с колесиками и палочками поработает до конца, до своего конца (!), а потом передвинется сам, мы не знаем куда. Не вмешивайтесь“. Это гениальная штука. Мы начинаем строить детей „как лучше“. А мы не знаем „как лучше“, потому что мы не знаем, как они устроены. Невмешательство - одна из вещей, о которой мы должны помнить, помимо того, чтобы развивать в ребенке творческое начало».

О русских сказках

«Русская сказка и всякая другая сказка - из одного большого корпуса сказок. Все сказки - так или иначе в первозданном виде, все эти сюжеты обязательно содержат смерть, жестокость, поедание, разрывание на части и так далее. Все дело в обработке. Сказки Афанасьева детям лучше не показывать. Жестокость - абсолютно необходимая вещь в сказке, весь вопрос - как ты ее изложишь. Чтобы понимать про сказки, надо почитать великого Проппа».

О группе «Ленинград»

«Терпеть не могу эту группу. Но несколько клипов, которые для них сняла Анна Пармас - „В Питере пить“, „ЗОЖ“, „Лабутены“, сделаны очень хорошо, как мини-фильмы. Мини-фильмы, которые Анна соединила с очень не симпатичными мне песнями. Есть вещи, которые „нравятся - не нравятся“, но они точечно попадают в сегодняшний день. Благодаря аллитерациям, которые вбиты во фразу „В Питере пить“, это стало таким в сетях мемом. Какое-то время пройдет, и он исчезнет. Никакой логики во фразе нету, там пьяницы ничем не лучше и не хуже, чем в других городах. Только как контрапункт к величию и дворцам он положил это бухание, ну о’кей, можно так построить. Побудет и пройдет».

О бюрократическом языке

«В метро есть знак „При мигании сигнала красного цвета проход запрещен“. Почему не написать: „Если мигает красный сигнал - не входите“. Они же так не разговаривают! Или вот была спартакиада или олимпиада в Москве и решили бороться с курением. Развесили большие билборды и там было так: „Курение - на это нет времени“. Чтобы молодой человек так когда-нибудь сказал… Надо было написать: „Курить - некогда“. Люди боятся простой разговорной речи. Им кажется, что надо держаться за этот язык документа».

О преподавании

«Я шесть лет преподавала в Америке и там получила новый опыт. А на писательских курсах (которые затем выросли в школу „Хороший текст“, но уже без Толстой - прим. редакции) я применяла тот опыт. Но заниматься этим не люблю. Преподавание - чрезвычайно энергозатратно. Провела две сессии по две недели - устала адски. И потом я поссорилась с коллегой, и все это для меня потеряло всякий смысл. Я в каждый текст вникаю. А когда ты погружаешься в чужой текст, волей-неволей проникаешь в него, а он, как правило, плохой. И ты погружаешься в плохо написанный текст и растопыриваешься всем своим пониманием и умением, и он давит на тебя как обувь, которая меньше на два размера. А ты должен в ней пройти, хоть сколько-то. Это адская пытка. Единственная отдушина - талантливый текст. Так было в Америке, так и здесь. Я подружилась с частью моих студентов, самыми мне симпатичными и талантливыми. Дружу с ними до сих пор и рада этому общению. Школа эта не предполагала, что ты чему-то научишься до той степени, что тебя можно будет публиковать. За две недели нельзя научить человека писать, чтобы это было публикабельно, но какие-то толчки дать можно. В результате - курсы закончились, я оттуда ушла, и вот 5 моих студенток решили, что они вместе напишут книгу и опубликуют. В издательстве им сказали: „Возьмем, если еще 7 напишите“. Сейчас они уже третью сдают. Пишут все 5 вместе под одним псевдонимом - Мария Долонь (долонь = ладонь, 5 пальцев). Сейчас вышла „Черная полка“ и „Черные дельфины“. Как они пишут впятером? Я считаю, что это подвиг. Так что мои небольшие труды, я считаю, не прошли даром».


Дарья Кобзаренко
23.10.2018